Новости
/ Все мы – гигантская фабрика косметики. Разговор с философом УИУ РАНХиГС Вячеславом Скоробогацким

Все мы – гигантская фабрика косметики. Разговор с философом УИУ РАНХиГС Вячеславом Скоробогацким

07
октября
2021
Все мы – гигантская фабрика косметики. Разговор с философом УИУ РАНХиГС Вячеславом Скоробогацким
Это интервью пролежало «на полке» ЦОС УИУ – филиала РАНХиГС не один месяц. Сначала нам хотелось пережить период летнего затишья, потом мы ждали затишья послевыборного. Ибо разговор с профессиональным философом не терпит пошлой суеты в стиле realpolitik, но требует вдумчивого и холодного рассудка, рассуждения, суждения... Вячеслав Васильевич Скоробогацкий – один из создателей уральской современной школы государственного управления. В прошлом – заместитель директора Уральского института управления. Сегодня он заведует кафедрой государственного управления и политических технологий. О себе в шутку говорит, что «широко известен в узких кругах». Между тем, точные, умные, емкие и одновременно глубокие формулировки Скоробогацкого понятны сегодня каждому – и профессору, и школьнику. Так описывать окружающую действительность и выписывать обществу «больничные листы» может только настоящий философ-мыслитель из ершистой уральской провинции...    

Крах бюрократа

- Вячеслав Васильевич, как ученого-философа, анализирующего практику государственного управления, не могу не спросить: происходят ли сейчас какие-то фундаментальные изменения в системе управления обществом, если да, то в чем они? Или же базовые принципы управления человека человеком изменить нельзя?

- Уже более полувека наблюдается общемировой сдвиг от индустриального общества к какому-то новому состоянию, которое вначале именовали постиндустриальным, а сегодня все чаще употребляют термин «информационное». Неясность характеристик – знак того, что процесс этот еще в самом начале, что он еще не приобрел какой-то направленности, определенных очертаний. Но совершенно очевидно, что происходит серьезная трансформация системы управления. Индустриальному обществу, особенно на его раннем и среднем этапах, соответствовала административно-бюрократическая модель, в более или менее закон­чен­ном виде описанная М. Вебером. В середине ХХ века стало ясно, что эта модель непригодна более ни для экономической сферы, ни для нужд государственного управления. Не только экономика, но и социальные структуры, культура (в том числе массовая), деятельность СМИ, и наконец, люди – все это вступает в кричащее противоречие с заскорузлой иерархией, делает неизбежным отказ от вертикально ориентированной организации в пользу «горизонтали» общественной самодеятельности, предполагает упор на самоорганизацию и самоуправление. Неизбежное следствие нового подхода – децентрализация государственного управления, укрепление основ местного самоуправления, которое сегодня влачит у нас жалкое существование.

Время административно-бюрократической модели управления ушло вместе с классическими империями Нового времени, рухнувшими в первой половине ХХ века, заполненной двумя мировыми войнами, революциями, «восстанием масс», тоталитарными проектами. Только Советский Союз почти до конца века оставался хранителем обветшавших «древностей», которые он сумел передать в наследство не только России, но и целому ряду новых государств, возникших на постсоветском пространстве. Плата за это наследство – не только пробуксовка экономических и политических реформ, но и масштаб коррупции в органах государственной власти. 

Генеральным направлением поиска новых моделей управления является использование потенциала самоорганизации и самоуправления, в русле чего не только обновляются институты представительной демократии, но становится реальностью на постсоветском пространстве перспектива правового государства как главного инструмента реализации и защиты прав и свобод человека.

Какой вид получит новая модель управления – покажет время, но поиск идет, причем, в различных направлениях, и в новом XXI веке он уже принес свои результаты. Экономические и социальные достижения Китая, индустриально развитых демократий западного мира – примеры этого. Важно понять, что без перехода к новой модели управления неосуществим сдвиг от индустриального к информационному обществу. Широким внедрением ци­ф­ровых технологий это новое состояние не приблизить, и мы с помощью новейших технологий будем обречены латать тришкин кафтан административно-бюрократического устройства и государства, и систем управления. Если не осознаем, что управлять обществом по-старому – нельзя.

Я бы сказал, что административно-бюрократическая модель управления – это «черная дыра», в которую уже более полувека проваливаются все усилия нашего общества (начиная с несостоявшихся реформ Косыгина) модернизировать экономику, государственное устройство, социальную систему, политические институты и т. д.

Нос ученый

- Каковы сейчас основные тренды в политологии? Что лично для вас, как ученого, представляет особый интерес?

- Политическая теория всегда существовала относительно автономно от реальности, от политического и социального заказов, развивалась по своей внутренней логике. Учитывая, что отечественная политическая теория пока еще не сложилась как нечто самостоятельное, можно утверждать, что там продолжается процесс усвоения западных наработок, концептуального и методологического планов. Тем более, что у нас не только нет ни социального (со стороны общества), ни политического заказа, но существует своеобразный «антизаказ», негласный запрет совать ученый нос куда не следует, то есть в дела власти.

Поэтому гораздо перспективнее исследования регионального, среднего (в смысле Р. Мертона) уровня, связанные с изучением политических и социальных институтов и технологий. Во-первых, потому что они могут опираться на неоинституциональную теорию Д. Норта, заново поставившего вопрос о роли культуры (ценностей) и истории (традиций) в эволюции общества. Это важно в свете того, что традиционно ценностная, культурная специфика обществ в политическом анализе игнорировалась, поскольку со времен Просвещения считалось, что все люди по природе равны (и это верно), а потому можно переносить формы политического устройства из обществ передовых на периферию. А это уже не верно, поскольку игнорируется длительный исторический процесс, в ходе которого складываются культурные условия существования разных обществ, образующих ту их историческую оболочку, которую мы называем цивилизацией. Сменить цивилизацию в короткий срок – почти то же самое, что содрать кожу заживо, операция насильственная и кровавая. Петровские ре­формы – часто приводимый пример культурной революции из нашей истории. Но еще более показателен опыт русской революции, которая проходила в два этапа – сначала Октябрьский переворот и гражданская война, а затем – «Великий перелом», так называемая сталинская «вторая большевистская революция» 1930-х годов.

Что же касается изучения технологий, то это предмет, который лежит, что называется, на поверхности. Общество переживает смену технологического уклада, перехода к так называемой «Индустрии 4.0». Вопрос технологий – это вопрос эффективности, в том числе и в области государственного управления.

- Последним аспирантом, которого вы «вели», был Евгений Гурарий. Ваши ученики почти неизменно – звезды. Приведите три признака хорошего аспиранта, которого ждет большое будущее. Чем хороший ученик отличается от плохого?

- Скорее всего, дело в моем характере. Мне удобнее работать индивидуально, во-первых, и с человеком, который способен понимать тебя с полуслова, во-вторых… Это как в шахматах, где хорошая партия – результат игры равных противников. Профессор отличается от аспиранта не умом, а количеством накопленных знаний, опытом. А это дело наживное, дело времени. Ум, то есть способность мыслить, связывать суждения, как говорил Кант, – первая черта хорошего аспиранта. Вторая черта – самостоятельность в научной работе, начиная с выбора темы (я хочу заниматься этим и только этим, остальное мне неинтересно) и заканчивая выводами, которые он рискует делать в ходе исследования. А третья – банальность, известная всем – трудолюбие, способность день и ночь заниматься любимым делом.

Знаете, мне в известном смысле повезло работать с учениками, для которых аспирантура – не этап в образовании, не этап движения к чему-то другому, более высокому и заманчивому, не этап подготовки к другой, «настоящей» жизни. Для них это и была сама жизнь, жизнь в науке, когда смысл занятий ею – не в преследовании внешней цели, а в самих этих занятиях и в удовлетворении от их результатов. Ведь даже отрицательный результат в науке имеет ценность. По крайней мере, жизненную, обогащая опыт. Таким был и мой первый аспирант – Виктор Руденко, ныне академик РАН.

Поэтому у меня так мало учеников. Жизнь, к сожалению, берет свое… Чтобы быть хорошим аспирантом, надо иметь, как минимум, два из трех качеств, которые я отметил выше. И все же наличие ума кажется обязательным, и это то, что решительно отличает хорошего аспиранта от плохого.

Магия советской пустоты

- Вы - знаменитый ученый-политолог. Давно исследуете феномен советского человека. Возникали ли у вас проблемы в связи с этой тематикой – в советские или в постсоветские годы – если да, то какого свойства? Приведите пример.

- Слово «знаменитый» кажется здесь преувеличением. Точнее было бы сказать так: широко известный в узких кругах. Система коммуникации в науке, а тем более, место науки в жизни общества претерпели такие изменения, что профессиональная жизнь современного российского ученого, особенно в провинции, протекает в крохотных анклавах. Спасает положение возможность год за годом выходить в студенческую аудиторию, излагая там основные результаты своей работы.

А феномен советского человека попал в поле моего зрения с самого начала 90-х годов, когда в ходе экономических и политических реформ над ним был произведен своеобразный эксперимент. Человека из советского общества пересадили в совершенно новую среду – новую не столько в экономическом, политическом или социальном отношении. Такого рода новизну советский человек мог осваивать быстро и успешно благодаря способности к социальной мимикрии и наличию социальных техник выживания любой ценой, переступая любые запреты, человеческие и божеские. Новую именно в культурном отношении, понимая под культурой не только театр, кино или музыку, но отношение к ценностям. В новой ситуации советский человек, казалось бы, быстро поменявший цивилизационную оболочку, сменивший кожу, обнаружил простую вещь – внутреннюю пустоту. Ранее это место заполняло стремление к власти, власть была сверхценностью советского человека. Не в том смысле, что он рвался на вершины государственной иерархии, а в том, что стремился подчинить себе если не все, что окружает, то хоть что-то, чтобы почувствовать: я не тварь дрожащая, я право имею. Привожу ссылку на Достоевского, чтобы показать, что у советского – отечественные корни, а не западная порча.

Чем заполнить эту пустоту – проблема, которую сегодня советский человек решить не в состоянии, но пытается все же решать ее, решать по-разному – приобретательством, воровством обычным, криминальным или коррупцией, тряпками, машинами, квартирами, следованием потребительской моде. Всем чем угодно, кроме главного. Соблазн власти сменился просто соблазном, соблазном ко всему, а значит, современный россиянин все тот же советский человек, но – переоделся или, как говорится, переобулся.

А что главное? То, что отличает просто человека от человека советского – наличие совести. Отсутствие совести – наша кардинальная проблема, но об этом и общество, и люди думают меньше всего. В центре внимания – успех в его денежном эквиваленте.

Замечу, что сама постановка проблемы, которую я тогда предложил, вызвала в ученом сообществе резкое неприятие. Первое возражение – советский человек вовсе не был таким плохим, как я его изобразил, у него были ценности, высокая духовность и т. п. Но моя конструкция советского человека – идеальный тип. Наука, знаете ли, вообще имеет дело с типовыми моделями. Советский человек как модель – это система целей, стимулов и социальных техник, которые используют индивиды. Понятно, что реальные люди не были советскими на 100%, что в общении семейном, родственном, с друзьями они следовали нормам общечеловеческой морали. Но в публичном поведении они клеймили американский империализм и израильскую военщину, врагов народа, волюнтариста Хрущева и диссидентов Сахарова и Солженицына и совершали общепринятые поступки. То есть вполне соответствовали модели советского человека. Второе возражение: современный россиянин уже не советский человек. Он живет в другом мире и по-другому. Я же считаю, что внешняя смена цивилизационной оболочки на уровне вывесок, стиля, предметной среды, языка еще не привела к изменению культурного типа человека.

Многодетный Сталин

- Как вы можете объяснить растущие любовь и интерес россиян, в том числе молодежи, к «советской античности» - в чем феномен моды на СССР? И когда она пройдет, если пройдет?

- Основная причина этого, на мой взгляд, – состояние нашей культуры. Институциональные основы высокой культуры (образование, наука, искусство, литература) и особенно массовой были заложены в далекие 30-е годы. Тогда уже культура стала фабрикой по массовому производству советского человека. «Культурная революция» была одной из составных частей сталинского Перелома наряду с коллективизацией сельского хозяйства, индустриализацией и урбанизацией. И задачам культуры, задачам антропологической революции Сталин придавал значение не меньшее. Мы живем в мире, архитектором которого был и остается Сталин. Феномен советского человека, административно-бюрократическая модель управления и государственного устройства, Красная армия, которая по-прежнему всех сильней, органы госбезопасности, отметившие в 2017 году столетие со дня создания системы защиты государства (как будто ее не было до революции) – это приметы, говорящие о том, что глубинной трансформации в основах общественной жизни у нас не произошло, что перемены имеют вынужденный и зачастую косметический характер.

И еще одно обстоятельство – склонность к идеализации прошлого, которое сохраняется в исторической памяти очень выборочно. Что напишут историки, то и выдается за былое. Милан Кундера в романе «Невыносимая легкость бытия» писал, что французы меньше бы гордились своим Робеспьером, если бы он регулярно возвращался рубить им головы. Однажды – значит никогда. Сталин остался, а преступления, кровь, разрушение вековых укладов, церквей, массовый террор - забыты, стерты из памяти.

А пройдет эта мода, когда советский мир уйдет в прошлое, станет фактом истории. То есть очень нескоро.

- Почему Сталин неизбежно побеждает в проектах типа «Имя России», Самые великие люди страны и пр.?

- Он - архитектор советского мира. Архитектура этого мира сохраняла в качестве фундамента сверхценность предшествующей, досоветской истории – власть и государство как ее монопольного обладателя. Но государство при этом непременно дол­жно быть персонифицировано, представлено тем или иным лицом – царем, например. Царь – он одновременно и батюшка, он своей персоной очеловечивает государственного монстра, оставляет надежду на справедливость и на возмездие нерадивым и вороватым государевым слугам, измывающимся над народом. И сталинские репрессии подспудно воспринимались в народной массе как акт справедливости в отношении зарвавшихся чиновников, новых господ той поры. Поскольку же современное российское государство в принципе не стало более «чувствительным» в социальном отношении, а чиновники – менее корыстными и менее равнодушными к социальным проблемам граждан, то социокультурная почва для реанимации сталинистских настроений вполне взрыхлена и дает соответствующие плоды.

Призрак либерала

- Чего не хватило периоду либерализма, «лихим 90-м», чтоб общество в своих оценках прошлого научилось быть честным и объективным?

- Извините, но мне кажется, что слово «либерализм» используется здесь не к месту. Ни в 90-е годы, ни раньше почвы – социальной, культурной, политической и интеллектуальной – для либерализма в России не было. Об этом писал в своих «Афоризмах» Чаадаев. Его дед, М. Щербатов, современник Екатерины II, в книге «О повреждении нравов» отмечал, что распространение свободы в России оборачивается «самством», хищническим индивидуализмом и своеволием. Помимо нацеленности на свободу и на самоценность личности либерализм предполагает в качестве обязательного условия высокий уровень индивидуальной культуры человека и культуры общества.

Ценность свобод и прав человека на Западе признают не только либералы, но и консерваторы, и христиане, и социалисты, и многие коммунисты. Поэтому, когда у нас критикуют либерализм, на самом деле речь идет о критике Запада как такового, то есть рыночной экономики, представительной демократии, правового государства. Кстати, резкое неприятие либерализма как синонима всего вышеперечисленного было характерно для лидера итальянского фашизма Муссолини и для главного пропагандиста Третьего рейха Геббельса.

Наши «лихие 90-е» были временем освобождения от прошлого. Взрывное крушение социальных, экономических, политических структур породило ситуацию «свободы от…». Исчезли ограничения, а что взамен? Правила и технологии эффективного действия по-новому – все это складывается не сразу, а со временем, с опытом. Возникший перерыв в действии правил и норм, институциональную паузу заполнили «понятия» и практики, пришедшие вместе с орга­низо­ван­ной пре­ступ­ностью, криминалом, который активно ринулся осваивать новое экономическое пространство, попутно подчиняя своему контролю административно-управленческие структуры и правоохранительные органы. 

Когда высшей ценностью наряду с властью стали деньги – о какой нравственности, о какой объективной оценке настоящего и прошлого можно было говорить. А если добавить к этому падение социального престижа науки, бегство «умов», не только за границу, но и в более прибыльные сферы – бизнес, криминал, государственную службу, то это привело к обескровливанию интеллектуального потенциала общества. 

А записные идеологи, выполняя заказы тех или иных правящих или просто влиятельных групп и используя СМИ, набросали и закрепили в массовом сознании те образы прошлого, которые позволили свести концы с концами и объяснить, почему случилось то, что случилось, не раскрывая – а что же именно произошло на самом деле и почему. Немалую роль в закреплении этой картины мира в качестве массового стереотипа играют сериалы, составляющие духовную пищу поколений старшего возраста, традиционно выполняющих функцию хранителя и ретранслятора исторической памяти среди остальных возрастных групп, особенно среди молодежи. 

Политологи в загоне 

- Многие науки критикуют за слабую связь с реальной жизнью. А политология выросла из реальной практики общественного управления, казалось бы, упреки здесь не по адресу. Но поставим вопрос иначе: насколько сильное негативное влияние на политологию как науку оказывают прикладные структуры – политические, властные, общественные? Насколько в политологии необходим осознанный отрыв от реальной практики, чтоб не быть втянутым в трясину политической конъюнктуры? 

- Политическая наука вряд ли может похвастаться тесной связью с реальностью, в этом отношении она разделяет судьбу других наук об обществе. К тому же политическая наука в ХХ веке складывается в обособленную дисциплину, отмежевываясь либо от социологии, как в случае М. Вебера, Т. Парсонса, П. Бурдье или М. Фуко, либо от государствоведения, а по сути – юриспруденции. Вследствие чего она несет на себе ощутимые следы своего происхождения. Поэтому представления о ее практическом назначении преувеличены: она востребована в практике государственного управления намного меньше, чем социология, юриспруденция, а тем более экономика. В качестве поясняющего примера: если в Европе наука государственного управления относится к отрасли политического знания, то в России – к экономическо-управленческим наукам. Марксистская догма о первичности экономики перед политикой полностью сохраняет свою действенность и сегодня. 

Отрыв политической науки от практики государственного управления, от реальных процессов в обществе существует, но это отрыв поневоле, его инициатор – государственные структуры. Во многом потому, что предметное поле для политологии – это взаимодействие гражданского общества и государства, взаимодействие не просто на равных, но при котором именно общество играет роль заказчика. Политические партии, в первую очередь парламентские, формулируют этот заказ/запрос в виде программ и проектов решений/законов, а государству отводится роль исполнителя общественного задания. Особое место в политическом процессе принадлежит партиям. Они должны выявить и артикулировать реальные интересы социальных групп, и делают они это с помощью инструментария политической науки. Но если во взаимодействии общества и государства безусловно, за явным преимуществом доминирует государство, если партии выполняют служебные функции на посылках у государства, то почвы для реального контакта политической науки с практикой не существует.

И потому многие неглупые и сообразительные политологи вслед за депутатским активом политических партий идут на идеологическую службу к государству в роли так называемых экспертов, ведущих ток-шоу на телевидении, политических обозревателей и т. п. 

- Как добиться объективности в политологии? Возможно ли это? 

- Объективность в науке – не простой вопрос даже для физиков, которые имеют дело, казалось бы, с чистыми фактами. В политической науке в предметную область исследования активно вторгаются «интересы» и «ценности». Как отделить в структуре знания фактическое от «интереса»? Опыт показывает, что трудностей такого рода в политической науке столько же, что и в других социальных науках. Главное средство обеспечить объективность знания, своего рода щит науки от «дурной» субъективности – это методология. 

Следуя подходу Ф. Бэкона, который первым заложил методологические основы современной науки, я назвал бы три «идола», которые могут искажать содержание знания, снижая его объективность. Первый из них – классовый подход, убеждение в том, что предпосылкой «чистоты» научного знания является следование интересам передового класса данной эпохи, например пролетариата. При таком подходе неизбежно деление любой науки на два лагеря, один из которых состоит из «настоящих» ученых, а второй – из фальсификаторов и ретроградов. Второй «идол» – принцип партийности, согласно которому научное исследование опосредствовано парадигмальными стандартами, то есть определенным и устойчивым набором представлений, принципов, методов. Причем эти стандарты могут быть политическими (идеологическими), а могут быть и установками научной школы, научного направления, в рамках которого формируется ученый. И, наконец, третий «идол», появившийся в российской социальной науке лет тридцать назад, – это «новая» геополитика, апеллирующая к Традиции. Традиция толкуется достаточно широко, включая как «традиционные ценности» русского народа, так и «традиционные», исторически сложившиеся границы русской государственности. Все вместе это составляет образ «исторической России», или «русского мира». В русле этих взглядов формируется конфронтационный подход к объяснению прошлого и настоящего, если не исключающий, то по крайней мере затрудняющий диалог между представителями различных школ, направлений. 

Истина, как известно, рождается в споре. Поэтому решающим условием возможности объективного знания является, на мой взгляд, честная конкуренция точек зрения и школ в науке, свобода научного поиска, систематический обмен результатами исследования, критичность мышления. Под критикой же, согласно Канту, понимается не «уничтожение» оппонента, а мыслящее, то есть с помощью понятий осуществляемое рассмотрение и обсуждение дискуссионного предмета.

Страна контролеров

- Эффективность государственного управления – как ее измерить? Есть ли стандарт? Нужен ли? 

- Сегодня в ходу количественные измерители эффективности государственного управления. Они имеют административный, ведомственный смысл, поскольку позволяют оценить работу государственной машины с точки зрения ее экономичности, во-первых, и административной исполнительности, во-вторых. Ведомственный – значит «глазами» системы управления, ее руководителей. Приведу пример: что оценивается во время строевого смотра – умение солдата метко стрелять и его физическая подготовка или начищенные сапоги и заново подшитый свежий подворотничок гимнастерки? Конечно, последнее. Хотя для войны важнее первое.

Иными словами, точка зрения потребителя тех услуг, которые производит машина государственного управления, оценка граждан и организаций остается вне поля зрения, не учитывается. Обратная сторона административно-ведомственной оценки эффективности государственного управления – рост числа органов, прямо или косвенно осуществляющих функцию контроля, их уже более 50-ти на федеральном уровне. Появление «контролеров» – фактор, повышающий коррупционные риски и мало влияющий на повышение эф­фек­тив­ности. Разработка должностных регламентов и стандартов, в свою очередь, повышает степень бюрократизации органов управления, когда вектор их деятельности направляется не в сторону потребителя, а вверх, туда, где пребывают ведомственные «оценщики» и «контролеры». Движение в этом направлении ведет к бюрократическому коллапсу системы управления, ко­то­рый компенсируется практикой «ручного управления». Расширение «ручного управления» подчеркивает высокую степень неэффективности системы управления, которая начинает работать не на общество, а на себя, обслуживая корпоративные интересы правящих групп и (что немаловажно) собственные, ведомственные интересы.

Корень вопроса – как сделать точку зрения потребителя решающей в оценке эффективности государственного управления. Общий ответ таков – установление политического режима реальной демократии, при котором раз в четыре года в ходе очередных выборов граждане дают ту или иную оценку деятельности администрации – федеральной, областной, муниципальной. Перспектива подобного «экзамена» стимулирует как деятельность оппозиции, которая критически выявляет недостатки существующего управления и формулирует новые подходы, так и работу действующей администрации.

Переход России к реальной демократии – путь, на котором возможны новые решения проблемы эффективности государственного управления. Потому что сколько ни модернизируй «жигули», «мерседес» все равно получается лучше. 

Разрыв поколений 

- Как совмещать разные поколения – Х, Y, Z - в одном проекте государственного управления? Является ли эта проблема родовым пятном нового информационно-технологического времени? Или она была характерна во все времена и для всех народов? 

- Вопрос, как я его понимаю, состоит вот в чем: чьим будет мир цифровой экономики, цифрового управления и т. д.? Это вопрос о месте и роли трех поколений в сотворении нового мира и о том, кто будет задавать в нем тон. В работе «Вокруг Галилея (схемы кризисов)» испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет распределил роли поколений (старики – отцы – дети) таким образом. Старики (поколение Х) «отвечают» за устойчивость и преемственность, то, что мы называем традицией. Они хранят и передают исторический опыт поколению детей (об этом писал также французский историк Марк Блок в «Апологии истории»). Поколение отцов (Y) – главное действующее лицо на исторической сцене, они решают задачи, определяя ту или иную направленность процессов, но в согласии с традицией, расширяя или исправляя «колею истории», но не очень резко поворачивая ее ход. Иначе может надломиться «позвоночник» общественного организма (это снова М. Блок). Дети (поколение Z), критически оценивая настоящее и (в меньшей степени, под влиянием дедов) прошлое, становятся младшими компаньонами в «правительстве» отцов, внося альтернативные проекты, которые до поры до времени не имеют особого успеха. Постепенно вытесняя и занимая место отцов, поколение детей само превращается в отцов. 

Таков нормальный механизм смены поколений, который движет исторический процесс, обусловливает переход от прошлого к настоящему. Будущее – всегда проект, который по мере осуществления становится новым настоящим. В своей (надеюсь, не последней) книге «Советское: генезис, расцвет, пути трансформации в посткоммунистическую эпоху» я попытался показать, что сбой в работе механизма смены поколений вызвал надлом в нашей истории в конце ХХ века, когда ни перестройка, ни реформы 90-х, ни укрепление властной вертикали в «нулевые» годы текущего столетия не привели к восстановлению нормальной жизнедеятельности нашего общественного организма, несущего в себе тяжкие последствия исторической травмы. 

Поэтому наши сегодняшние проблемы, в частности отношения поколений, порождаются и обостряются не наступлением информационных технологий, не косностью ста­ри­ков, а неизжитыми последствиями этой исторической травмы. Ведь до середины 80-х годов прошлого века основные ориентиры задавали люди, картина мира у которых сложилась в 1920-е годы, годы их юности, то есть за 50–60 лет до этого. Доминирующее поколение (старики 1970-80-х) напрочь отвергало любые новшества как рискованные и неуместные. Что касается нынешнего времени, то доминирующее сегодня поколение, поколение отцов – люди, чье становление проходило в 90-е годы с их сумятицей, потрясениями, беспределом во всем. Оно в принципе не готово ставить общезначимые, национальные цели. Не случайно, что, как и советское время, сегодня поколение Х («новых» стариков) снова на сцене, во главе, пытается транслировать в новый мир ценности и идеалы 1970-х годов, с которыми они входили во взрослую жизнь. А поколение Z, которыми старики не занимаются, предоставлено само себе и интернету. И это тревожит, поскольку между ними и отцами (поколение Y) прочной связи нет, они живут в разных культурных средах и говорят на разных языках. Я имею в виду не только терминологию, но и ценности. И они не знают также времени своих дедов, их ценностей, их проблем и задач. Связь поколений практически распалась. 

- Дайте совет: как поколению Z прививать интерес к настоящей серьезной науке? 

- Мне кажется, что нынешняя молодежь, в отличие от отцов, не так прагматична, то есть не узколобо смотрит на жизнь, не с точки зрения сиюминутного успеха, измеряемого исключительно в денежных знаках или материальных достижениях. У них нет опыта жизни в 90-х, они выросли в условиях относительной стабильности, в мире, который не переворачивался сверху вниз, как у отцов. Не всякая генерация, говорил Шпенглер, становится поколением, но только та, что слышит призыв Судьбы. Звучит высокопарно, может быть, но сказано главное. Важно оторваться от кормушки, посмотреть шире, не только вокруг себя, любимого, но – вверх, туда, где проходит метафизическая вертикаль восхождения. Это я цитирую лекцию М. К. Мамардашвили «Вена на заре ХХ века», его последнюю работу. Взгляд вверх избавляет нас от тягомотины вечного повторения судьбы отцов и дедов, дает шанс подняться с колен, шагнуть вперед. 

Но все эти сдвиги в сознании молодежи можно закрепить, только коренным образом изменив нашу школу. Это в полной мере сталинское наследие, созданное для решения тех задач, которые давно отвергнуты историей, ушли в прошлое. А школа осталась и стоит как скала, о которую разбиваются волны любых инноваций и модернизаций.

В качестве же промежуточного средства я бы предложил инкубаторы, куда можно было бы отобрать талантливых детей, чтобы с ним работали настоящие ученые. Это не обязательно должны быть особые учебные заведения, можно попробовать и спецкласс в обычной школе, научный кружок с аспирантами и молодыми кандидатами наук и другие формы контакта старших школьников с кафедрами вузов и академическими институтами.

Это работа штучная, но каждая удача умножается десятикратно тем примером и резонансом, которые она вызывает в среде сверстников. Подражание лучшим, авторитетам и стремление к признанию – мощные стимулы для молодого человека, и их надо использовать максимально. И, соответственно, надо поднимать престиж науки как профессии и как призвания. Это пожелание – не правительству, а обществу, которое изрядно подрастеряло интеллектуальный потенциал в последние десятилетия.

Высокий статус 

- Каким вы видите Уральский институт управления – его значение, функцию, роль с точки зрения общественных интересов региона и страны? Что может больше делать институт внутри структур РАНХиГС? В каких направлениях эти связи «всея Академии» не используются институтом в полной мере? 

- Уральский институт управления десять лет назад занял нишу, которую до него два десятка лет осваивала Уральская академия государственной службы. И в те давние «лихие 90-е» годы сложилось – на основе опыта, проб и ошибок – представление о миссии, о назначении УрАГС. Она позиционировала себя как учебно-научная организация регионального масштаба, действовавшая на территории «Большого Урала» (Удмуртия, Пермская, Свердловская, Оренбургская, Челябинская, Курганская области, Коми-Пермяцкий национальный округ) и Западной Сибири (Тюменская область, Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий автономные округа). Это территориальное размежевание с другими академиями госслужбы (Сибирской, Волго-Вятской и Поволжской) было закреплено документами Главного управления по подготовке кадров госслужбы при Правительстве России и позднее – РАГС, а также вошло в Уставы УрАГС и других академий.

 

Региональный статус академии был закреплен созданием сети филиалов на территории Урала и Западной Сибири (всего – 9), заключением договоров о сотрудничестве с администрациями всех субъектов Федерации и ряда городов (Магнитогорск, Нижний Тагил, Лангепас). 

Указом Президента (апрель 1995 г.) были выделены основные направления деятельности академии, среди них:

1) подготовка, переподготовка и повышение квалификации специалистов в области государственного и муниципального управления, кадров для государственной и муниципальной службы;

2) осуществление научных исследований в области государственного управления, разработка научно-практических рекомендаций по совершенствованию деятельности органов государственной власти и местного самоуправления;

3) оказание научно-методических, консалтинговых, экспертных услуг по заказам органов государственной власти и местного самоуправления, подготовка кадров высшей квалификации (аспирантура и докторантура);

4) организация изучения международного опыта посредством взаимодействия с иностранными учебными заведениями близкого профиля, его распространение в учебной и научной работе, в системе переподготовки и повышения квалификации государственных и муниципальных служащих. 

Осуществляя эти задания, УрАГС стала ведущим учебно-научным центром региона (позднее – УрФО) в области государственного и муниципального управления, успешно работающим учебным заведением с высококвалифицированным профессорско-преподавате­ль­ским составом, с обширными и устойчивыми международными связями с учебными заведениями Франции, Германии, Великобритании, Китая и США. 

Мне представляется, что определение назначения и разработка основных направлений деятельности Уральского института управления должны опираться на опыт работы УрАГС, отталкиваться от ее результатов. Хотя статус филиала создает определенные трудности: 1) фактически свернуты международные связи института, в частности, прекратилась работа по программе «двойных дипломов» (УрАГС – Метрополитен-университет, Лондон), одним из выпускников которой и является упомянутый выше Евгений Гурарий (вот почему он такой умный и успешный); 2) существенно сократилась финансовая база. Возникли и другие ограничения деятельности, мешающие инициативной, самостоятельной работе. 

Поэтому следуя установке, что Уральский институт управления – филиал РАНХиГС должен сохранить статус ведущего учебно-научного центра в области государственного и муниципального управления на Урале, надо искать новые пути осуществления этого задания, искать здесь, у нас. Отношения с какими-либо учебными и научными структурами московского кампуса, к сожалению, сейчас почти на нуле. Очевидно, у Москвы хватает вопросов и без региональных институтов. Хотя также очевидно и то, что основные задачи должны быть ориентированы в Академии не на московскую проблематику, а на общенациональную. 

Глаз Божий 

-  В аспирантуре надо по любой дисциплине сдать философию. Не все понимают смысл требования. Как бы вы его пояснили – что это дает, зачем нужна философия в аспирантуре? 

- В аспирантуре есть предмет под названием «Философия и методология науки» (иногда его называют «История и философия науки»). Его назначение – формирование культуры научной деятельности. Исследователь должен не только овладеть техникой и методикой работы, которые используются в том коллективе (кафедра, руководитель), где он обучается, но смотреть на свою работу шире, как бы сквозь дисциплинарные перегородки. Перспективные идеи и методологические подходы часто заимствуются из других дисциплин. Например, неоинституциональный подход Д. Норта родился в сфере экономических наук, но получил распространение в области социального познания, и, на мой взгляд, составляет методологическую перспективу обществознания. Методология науки подсказывает, что не стоит изобретать велосипед, если на нем уже ездят другие. История науки – это архив отвергнутых когда-то гипотез, которые могут получить новую жизнь сейчас, это хранилище опыта науки, небесполезного и сегодня. 

Философия же, а точнее, философии науки «отвечает» в этом «трехграннике» за формирование такой существенной способности ученого (или даже функции исследования) как рефлексия – взгляд на свою идею-гипотезу, на подход, на исследовательские цели и задачи со стороны, в сопоставлении с другими подходами. Это возможность повысить степень объективности ваших результатов-выводов. В древнегреческой науке «теория» – это образ изучаемого предмета глазами божества (theos), то есть с предельно высокой и объективной точки зрения. Вот эту способность к теоретической работе и должна воспитывать философия науки в составе данной дисциплины. 

Вступительный экзамен по философии – это мера контроля того, достаточен ли уровень философской подготовки будущего соискателя ученой степени для изучения дисциплины «Философия и методология науки». 

Подготовил Виктор Белимов




<<



Анонсы

Все анонсы


Контакты

Схема проезда
Справочная служба
Телефон: +7(343)257-20-40

Директорат
620144, г.Екатеринбург,
ул. 8 Марта, 66
Телефон: +7 (343) 257-20-05
Факс: +7 (343) 257-44-27
E-mail: ui@ranepa.ru
Приемная комиссия
620144, г.Екатеринбург,
ул. 8 Марта, 66
Телефон: +7 (343) 251-77-44
8(800)300-82-46
+7 (902) 502-77-78
E-mail: priem-ui@ranepa.ru
Пресс-служба
Телефон: +7 (343) 251-74-55
E-mail: press-ui@ranepa.ru

Президентская академия – национальная школа управления